По благословению митрополита Ростовского и Новочеркасского Меркурия
ГлавнаяСтатьиА.Ф. Лосев и музыка: трудный выбор верующего музыковеда

А.Ф. Лосев и музыка: трудный выбор верующего музыковеда

  0  фотографий
0 видео

Упоминая имя Алексея Федоровича Лосева (1893-1988), чаще всего говорят о его философии, реже — об эстетических и филологических концепциях, еще реже – о теории музыки и математики. В данной статье мы рассмотрим его отношение к музыке, но не столько в плане теоретических построений, сколько в плане практических установок опытного православного человека. Ибо в ситуацию духовного выбора, в которой оказался Лосев на рубеже 20-30-х годов, могут попасть многие современные любители классической и популярной музыки, вставшие при этом на путь православного спасения. Под «музыкой», лосевское отношение к которой мы будем разбирать, прежде всего, подразумевается европейская классическая музыка Нового времени, хотя сделанные Лосевым наблюдения и выводы вполне можно приложить и к современным музыкальным явлениям. Под «церковной музыкой» подразумевается традиционное для восточного Православия богослужебное пение, восходящее к традициям Средневековья, а отчасти и Античности.

Особое отношение А.Ф. Лосева к музыке формировалось с самого детства: его дед по материнской линии — протоиерей Алексей Поляков, — был настоятелем новочеркасской Михайловской церкви, на колокольне которой еще юный Лосев «сумел проявить себя как первоклассный звонарь»[1]; отец Лосева был скрипачом, дирижером и известным церковным регентом ( «редкий знаток церковной музыки» и «знаток церковного Устава»[2]); сам Алексей Лосев 8 лет учился играть на скрипке в школе итальянца Федерико Стаджи (1853–1913)[3]. В гимназические годы он почти каждый день (!) посещал местный театр[4], и при этом пел в гимназическом церковном хоре[5]. В 1921 году А.Ф. Лосев стал действительным членом «первого состава» т.н. ГИМНа (Государственный Институт Музыкальной Науки, существовавший с 1921 по 1926 гг.)[6], а в 1922-м году — профессором Московской Государственной Консерватории, в которой преподавал до 1929г. Еще со студенческих лет Лосев активно посещает концерты классической музыки и лично общается с известными музыкантами и теоретиками музыки того времени (Нежданова А. В., Конюс Г. Э., Скребков С. С., Юдина М. В. и пр.)[7]. Любовь к музыке нашла отражение и в его религиозной жизни: в 20-е годы Лосев регентовал, пел и звонил в колокола в московском храме Воздвижения Креста Господня на Воздвиженке[8].

В 20-е годы Лосев активно осмысливает музыку в теоретическом плане: в 1927 г. опубликованы такие фундаментальные работы, как «Диалектика художественной формы» и «Музыка как предмет логики». Известный отечественный музыковед Юрий Николаевич Холопов (1932-2003) писал: «…книга „Музыка как предмет логики“ (1927) стала первым в истории русской науки фундаментальным трудом, который, можно сказать, положил начало этой отрасли знания… Лосев — основоположник философии музыки в России»[9]. А в одном из докладов он высказался еще более категорично: «Алексею Федоровичу Лосеву принадлежит философская теория музыки, представляющаяся сейчас самой лучшей в XX в.»[10].

Казалось бы, это — идущий по восходящей путь выдающегося музыкального теоретика, музыкального критика, знатока и ценителя музыки. Но в конце 20-х годов Лосев, как следует из его письма к М.В. Юдиной (16.02.1934), «перестал заниматься музыкой»[11]. Аналогичное высказывание Лосева звучит много позже — спустя почти сорок лет (30.04.1972) — в личной беседе с В.В. Бибихиным (1938-2004): «Музыку любил, потом бросил»[12].

Загадка первая — почему в конце 20-х годов А.Ф. Лосев «бросил музыку»?

Ответ можно найти в текстах самого Лосева, если учесть факт принятия им 3 июня 1929 года монашеского пострига с именем Андроник.

В романе Лосева «Женщина-мыслитель» (1933) главный герой (alter ego автора) говорит известной пианистке Марии Радиной о «музыкальном соблазне», который нужно преодолеть, чтобы начать «новую, великую, духовную жизнь»: «Вы и должны начать новую жизнь. В вас я вижу великого человека, который, однако, соблазнился на своем призвании, начал запутываться и, кажется, вот–вот готов совсем погибнуть. Вы призваны к великому делу… И мне тоже начинает казаться, к немузыкальному делу… Вы — артист не музыки, а духа… Великое духовное призвание вам предназначено. Однако природа — действительно, непонятно почему — вложила в вас, кроме того, еще огромный талант к музыке и как бы предначертала вопрос, обращенный ко всей вашей жизни: преодолеешь ли ты музыкальный соблазн или отдашься ему во власть и погубишь свое великое призвание духа? И вот вы соблазнились… Так преодолейте же теперь, пока еще вы живы, пока еще не поздно, преодолейте же эти лживые музыкальные соблазны, подчините музыку себе, а не будьте рабой, начните новую, великую, духовную жизнь…»[13]. Тон высказывания дает понять, что говорящий имеет опыт преодоления такого соблазна. Лосев, несомненно, говорит об опыте своего духовного выбора.

Выбор между музыкой и «великим духовным призванием» был для Лосева неимоверно труден, ибо обе эти сферы в молодости влекли его с одинаковой силой. В одной из бесед с близкими (20.07.1980) он вспоминал, что «самое „сильное счастье“ знал, когда отстаивал всенощную в монастырях, длившуюся несколько часов, и еще, такое же счастье, когда слушал Вагнера»[14]. Конечно, речь не об абсолютной онтологической равноценности Вагнера и Всенощной, но о силе воздействия на душу конкретного человека. Чтобы сделать выбор, Лосев, очевидно, сравнивал музыку и религию в какой-то иной, «недушевной» системе координат. С этой иной точки зрения музыка оказалась гибельным соблазном, требующим борьбы и отречения, а вовсе не светлым идеалом, требующим самоотверженного служения, как об этом любят говорить люди искусства.

Служить и подчиняться можно и нужно только высшему. Но музыка не является для Лосева высшим пределом: над музыкальной сферой есть «область человеческого творчества, которая превосходит музыку со всем ее глубоким содержанием, со всем ее богатством интимных движений души»[15], там звучит «музыка самого бытия человека»[16], «внутренно звучащая музыка молитвы и любви»[17], «ангельское славословие»[18].

Для православного монаха Андроника, которым стал Алексей Лосев, необходимо было осмыслить, сравнить музыку земную и музыку небесную. Он пришел к неутешительным для верующего музыканта выводам: музыка не просто ниже, примитивнее, менее духовна, чем молитва, — светская музыка мешает, сопротивляется, препятствует молитве; ибо «богослужение есть воздымание всего человеческого существа в горний мир, а музыка — оставляет существо человека вполне на земле и только приводит в состояние игры его чувства и созерцания»[19]. Музыка и молитва для Лосева были поняты как явления взаимоисключающие: музыка есть «фальсификация молитвы и любви», «нельзя молиться, любить, творить и жить под музыку, ибо и молитва, и любовь, и творчество, и сама жизнь суть своя собственная музыка, не терпящая никакой другой»[20].

Из двух близких его сердцу увлечений Лосев в конце 20-х годов выбрал более ценное, что и выразилось, с одной стороны, принятием монашества, с другой, — отказом от занятий музыкой и в смысле посещения концертов, и в смысле теоретических изысканий, и в смысле общения с музыкантами.

Но в конце 20-х Лосев пытался бросить не только музыку, но и все свои научные занятия. Об этом он советуется со своим духовным наставником, афонским старцем о. Давидом (Мухрановым). В одном из лагерных писем (09.03.1932) он так описывает этот случай: «Когда я однажды сказал Д.: „Думаю, не бросить ли мне науку?“ Он, с своими печальными и усталыми глазами… ответил: «Нет, зачем же науку бросать? Ты страсти свои брось». Этот ответ был понятен и высок — как высшее откровение мудрости. Да, да, именно так, именно так. И как всегда бывает в истинном послушании, наставление внешне абсолютно совпадало с тайным стремлением души, алчущей спасения. По нашему постоянному жизненному и религиозному опыту с тобой, надо было уничтожать не науку, но дурные страсти…»[21]. Науку Лосев не бросил, но бросил музыку, следовательно, ее он и отнес к разряду «дурных страстей».

В другом письме из лагеря (30.06.1932), оценивая свое желание писать прозу (которая, как теперь хорошо известно, в основном именно «музыкальная проза»), Лосев высказывал предположение, что это «прелесть» или «болезненный вывих»[22]. Аскетический термин «прелесть» Лосев уже употреблял в работах 20-х годов. Например, в работе «Очерки античного символизма и мифологии» (1928 г.) многократно встречаются оценки разных явлений относительно понятия «прелесть»: «Непосредственная чувственная воспаленность заменилась „умной прелестью“, но прельщенность тварью не исчезла. Платонизм с этой точки зрения есть сплошная «прелесть» «[23]; «прелесть равносильна душегубительному обману и мареву, выступающим под видом красоты, ласки и добра»[24]; прелесть есть «…духовное ослепление и утверждение результатов собственной капризной фантазии за подлинную истинную реальность»[25]; «Это, конечно, не молитва и не общение с Богом. Это — очень сильные галлюцинации на почве истерии, т.е. прелесть»[26]; «католичество же для православия развратно и прелестно…»[27] и пр., и пр.

Уже после возвращения из лагеря в центральном тексте музыкальной прозы начала 30-х годов — в романе «Женщина-мыслитель» — через понятие «прелесть» дается оценка искусству в целом: «В старину у монахов был одни такой термин. Когда аскет брался за непосильные подвиги, он терял чувство объективной реальности, начинал искаженно и уродливо оценивать и вещи, и самого себя. В таком случае говорили, что монах находится в прелести. Вот в такой прелести находится всякий артист, если он действительно отдал свою жизнь искусству и если оно для него вообще единственное серьезное занятие. Жизнь для искусства — это глубочайшая прелесть, принципиальнейшее растление духа, от которого, можно сказать, нет никаких средств, — самая трудная неизлечимая и безнадежная болезнь духа. Прелестно искусство не только в смысле содержательного украшения жизни, не только в смысле приятной и красивой услады, но и в смысле потери всякого чувства действительности, в смысле — превращения здоровых и нормальных форм взаимосвязи субъекта и объекта в напряженно-воспаленные и в то же время онтологически бесплодные субъективные фикции»[28]. Нет основания надеяться, что такая «прелестная» характеристика искусства не относится и к музыке. Духовный приговор Лосева однозначен и категоричен: «та прельщенность, которую дает музыка, гораздо тоньше и глубже, гораздо принципиальнее, чем все прочее… Нет большего искажения объективной действительности, чем в музыке и в сознании настоящего, всерьез настоящего музыканта»[29].

До монашества и Беломорканала термин «прелесть» в отношении к музыке еще не звучит. Но в работе «Музыка как предмет логики» (1927 г.), определяя место музыки в иерархической вертикали «тело-душа-дух», Лосев постепенно приближается к такой оценке: «Музыкальное пространство и музыкальное время, равно как и последующие характеристики музыкального бытия, как видно, весьма близко напоминают концепцию душевной жизни и ее стихию, как она много раз изображалась в своей текучей беспредметности у многих мистиков и философов. Музыка оказывается интимнейшим и наиболее адекватным выражением стихии душевной жизни, в ее отличии от живой биологической ткани общего жизненного процесса, с одной стороны, и от чисто духовных оформлений и преодолений, с другой. Все это было интуитивно ясно каждому чуткому художнику, и только рассудочная и мертвая философия не умела этого осознавать и формулировать»[30]. В православной традиции трехчастного деления человека на тело, душу и дух душа занимает не главное место, но промежуточное. Она призвана подчинить себе тело и подчинить себя духу. Следовательно, и музыка как «выражение стихии душевной жизни» не может быть чем-то   высшим, но должна подчиняться, служить чему-то высшему.

В дополнениях к «Диалектике мифа» (1930 г.) специфику отношений ума и души Лосев описывает так: «…ум в моем и в антично-средневековом понимании отнюдь не есть одна из способностей души и отнюдь не „помещается“ в «душе», но именно «душа» «помещается» в уме. Ум не есть отдельная способность. Это духовное средоточие, превосходящее самую «душу». «Душа» есть не что иное, как развертывание «ума», переход ее в инобытие. То, что обычно именуется «душой», совпадает, таким образом, у меня именно со «стремлением». «Ум» и «душа» (стремление) вовсе не находятся на одной плоскости, но «ум» выше «души» «[31]. Из такого представления следует, что безусловное и полное погружение в музыкальную сферу, выражающую «стихию душевной жизни», есть отказ от ума, его деградация, потеря способности мыслить. Поэтому, уже как следствие такого отказа, может происходить «потеря всякого чувства действительности»[32], по сути — неадекватность реальной жизни, безумие.

Ответ на первую загадку можно сформулировать так: Лосев бросает музыку, ибо то, чем он увлекался с детства, по мере духовного роста оказалось  «страстью» души, «прелестью». Увлечение музыкой, служение музыке не есть только помеха и отвлечение от молитвы, но есть путь к состоянию духовной прелести, а значит — движение диаметрально противоположное духовному росту: духовная деградация, радикально меняющая гармонию отношений души и духа (разума), духовная смерть.

Но такой ответ порождает следующую загадку…

Напомню, 18 апреля 1930 года А.Ф. Лосев был арестован, судим и отправлен отбывать наказание на строительство Беломоро-Балтийского канала. Осенью 1933 г. судимость была снята, и Лосев возвращается в Москву. И уже с 1 декабря 1933 года, судя по сохранившимся дневниковым записям[33], он опять посещает концерты. В это же время он пишет художественные тексты, главные герои которых размышляют о природе музыки, о музыке и обществе, о музыке и нравственности, о музыке и религии. Как нам к этому относиться? Как это можно объяснить? Есть ли ответ у самого Лосева на наши недоуменные вопросы?

В письме к М.В. Юдиной (17.02.1934) по поводу романа «Женщина-мыслитель» А.Ф. Лосев писал: «Я не скрываю от Вас, что музыка, да и Вы сами — для меня сейчас только результат моей слабости, как слабеет монах на тяжелом подвиге…»[34]. Датировка письма при сопоставлении с дневниковыми записями дней посещения концертов недвусмысленно свидетельствуют, как именно оценивал монах Андроник свое возвращение к музыке: слушание музыки — «результат слабости», музыкальная проза «есть тоже в некотором смысле „акт слабости“ «[35].

Загадка №2: почему Лосев-монах снова возвращается к тому, что уже разоблачено им как «глубочайшая прелесть» и «принципиальнейшее растление духа»?

Ответ мы находим в письме к М.В. Юдиной. В специфическом стиле житийной литературы Лосев рассказывает следующую притчу: «Вот, бывало, при посещении того или иного монастыря встретишь какого-нибудь унывающего монаха, который подвижничает целую жизнь, а все Бог не посылает ему утешения, все он чувствует себя слабым, покинутым и почти погибшим. Начнет это он рассказывать о себе, и даже слезы закапают. И вдруг захочется его чем-нибудь   утешить. „Отец такой-то! Не унывай! Хочешь, я тебе леденцов дам?“ И берет монах леденцы, и становится у него на душе светлее и спокойнее, и прошли уже слезы, заулыбался человек, опять захотелось ему молиться, трудиться, быть бодрым и веселым подвижником…»[36]. Именно таким «леденцами» Лосев и считал свое возвращение к музыке[37].

Почему же после возвращения из лагеря Лосеву понадобились музыкальные «леденцы», почему он стал «унывающим монахом»? Скорее всего, это было связано с нарушением привычного распорядка жизни любого религиозного человека: молитва, пост, церковные Таинства. Намек на это можно видеть в его первом письме к Юдиной: «Теперь же я лишен роскоши уединения, лишен того, где был ежедневно утром и вечером; теперь унываю я, в бесплодной и одинокой борьбе с гранитной стеной невежества, варварства и злобы. Теперь-то вот и хожу часто на концерты…»[38]. Слова о том, где он «был ежедневно утром и вечером», трудно объяснить чем-то   иным кроме утреннего и вечернего молитвенного правила. Монах Андроник тоскует по прежним духовным состояниям, и тоску эту пытается заглушить музыкой. В повести «Метеор» (1933 г.) он пишет: «Музыку мы любим тогда, когда жизнь скучна, сера и неинтересна. Настоящая, полная жизнь не знает музыки, ибо она сама есть музыка, сама есть жизнь как музыка, бытие — как искусство… Мы идем в концерт потому, что мы — несчастливы. Мы берем в руки инструменты потому, что наша жизнь — невеселая, мелкая, скучная суета, а ведь так хочется жизни, так хочется любви, красоты, счастья, утешения!»[39]. Об искусстве как инструменте борьбы с тоской Лосев упоминал в своем дневнике еще в далеком 1914 году: «…так не удалось прогнать тоску искусством»[40].

Но для Лосева совершенно очевидно, что музыка для его лишенной молитвы души — лишь суррогат. Истинная «любовь, красота, счастье, утешение» придут только с восстановлением религиозной жизни. Странным, наверное, для собеседника — его секретаря В.В. Бибихина — были слова Лосева (запись от 23.06.1974), что «пост и молитва должны играть в человеке, должны доставлять радость»[41]. Как крик из глубины души самого А.Ф. Лосева звучат слова главного героя повести «Метеор»: «Дайте один глоток свежего воздуха, одну светлую улыбку любви, один намек на подлинную жизнь, и — вся музыка разлетается прахом»[42]. Другая героиня повести — Елена Дориак — вторит ему: «Вы думаете, мне нужна музыка? О, как вы заблуждаетесь, если думаете так! … Музыка — это тоже суета, тоже базар и сутолока, тоже томление и даже смятение духа! … Все эти ее откровения, о которых вы говорите, я отдам за одно мгновение подлинного жизненного счастья, — будь то просветленное веселие подвижника-молитвенника, будь то семейный мир и радость счастливой матери!»[43].

Стало ли легче «унывающему монаху» Лосеву?… Да. Но положение «подпольного верующего» угнетало его до последних дней. В конце жизни (запись 80-х гг.) в беседе с Алексеем Бабуриным (ставшим позже священником) Лосев с сожалением говорит: «Меня многие считают счастливым: профессор, доктор наук, печатается, а я считаю прожитую жизнь неудачной. Я хотел быть настоящим монахом, а стал не поймешь кем… Бог наделил меня различными дарованиями: я был звонарем, регентом, хорошо знал церковный устав, литургию. Наиболее постоянной моя любовь была и остается к богослужению, но даже этого я был лишен… С чем предстану перед Богом?»[44]. В этих словах — «я хотел бы…, а стал…» — ясно звучит тоска православного человека по нормальной православной жизни: со службами, пением, молитвами, постами и праздниками. Всего этого Лосев внешне был лишен, но всю жизнь помнил об этом и нес это в себе — «Моя церковь внутрь ушла»[45] — сказал он как-то   Бибихину (19.01.1973).

Разочаровался ли Лосев в музыке? Нет, скорее, он нашел ей соответствующее место — ниже сферы умного деланья (молитвы), но выше сферы мещанского служения телу: «Пусть уж лучше будет Бетховен и Вагнер, чем мелкая пошлость среднего мещанина»[46].

 

Литература:

  1. Алексий (Бабурин), свящ. Из общения с А.Ф. Лосевым // А.Ф. Лосев Имя. Избранные работы, переводы, беседы, исследования, архивные материалы. (составление и общая редакция А.А. Тахо-Годи) СПб., 1997.
  2. Бибихин В. В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев М: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006.
  3. Данцев А. А. Новочеркасск Алексея Лосева. Новочеркасск: «Набла», 1997.
  4. Лосев А. Ф. Дневники и письма // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 М.: Время, 2002.
  5. Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 М.: Время, 2002.
  6. Лосев А. Ф. Завещание о любви // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 М.: Время, 2002.
  7. Лосев А. Ф. Метеор // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 М.: Время, 2002.
  8. Лосев А. Ф. Музыка как предмет логики // А.Ф. Лосев Форма—Стиль—Выражение. М.: Мысль, — 1995. Лосев А. Ф. Диалектика мифа. Дополнение к «Диалектике мифа». (Философское наследие. Т. 130) М.: Мысль, 2001.
  9. Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993.
  10. Лосев А. Ф. Письма из лагеря и в лагерь (1931-1933) // А.Ф. Лосев. Жизнь (Повести. Рассказы. Письма.) СПб.: АО «Комплект», 1993.
  11. Тахо-Годи А. А. Лосев. (ЖЗЛ вып. 742) М.: Мол. гвардия; Студенческий меридиан, 1997.
  12. Холопов Ю., Кириллина Л., Кюренян Т., Лыжов Г., Поспелова Р., Ценова В. Музыкально-теоретические системы: Учебник для историко-теоретических и композиторских факультетов музыкальных вузов. М., 2006.
  13. Холопов Ю. Н. Философия А. Ф. Лосева и перелом в музыке XX века // Культура в эпоху цивилизационного слома: Материалы междунар. научной конференции. РАН. М., 2001.

 

 



[1] Данцев А. А. Новочеркасск Алексея Лосева. Новочеркасск: «Набла», 1997. С. 20.

[2] Тахо-Годи А. А. Лосев. (ЖЗЛ вып. 742) М.: Мол. гвардия; Студенческий меридиан, 1997. С. 7.

[3] Там же. С. 21-22.

[4] Там же. С. 17.

[5] Там же. С. 22.

[7] Тахо-Годи А. А. Лосев. (ЖЗЛ вып. 742) М.: Мол. гвардия; Студенческий меридиан, 1997. С. 22.

[8] Там же. С. 122, 147.

[9] Холопов Ю., Кириллина Л., Кюренян Т., Лыжов Г., Поспелова Р., Ценова В. Музыкально-теоретические системы: Учебник для историко-теоретических и композиторских факультетов музыкальных вузов. М., 2006. С.583.

[10] Холопов Ю. Н. Философия А. Ф. Лосева и перелом в музыке XX века // Культура в эпоху цивилизационного слома: Материалы Междунар. науч. конф. 12-14 марта. Москва: [Сб.] / Рос. акад. наук, Науч. совет по истории мировой культуры; Редкол.: З.Н. Галич и др. – Москва, 2001. С. 582.

[11] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 М.: Время, 2002. С. 145.

[12] Бибихин В. В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев М: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006. С.150-151.

[13] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 — М.: Время, 2002. С. 101.

[14] Бибихин В. В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев М: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006. С.277-278.

[15] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 — М.: Время, 2002. С. 76.

[16] Там же. С. 77.

[17] Там же. С. 78.

[18] Лосев А. Ф. Завещание о любви // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 — М.: Время, 2002. С. 240.

[19] Лосев А. Ф. Метеор // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 — М.: Время, 2002. С. 298.

[20] Там же. С. 300.

[21] Лосев А. Ф. Письма из лагеря и в лагерь (1931-1933) // А.Ф. Лосев Жизнь (Повести. Рассказы. Письма.) СПб.: АО «Комплект», 1993. С. 394.

[22] Там же. С. 410.

[23] Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М.: Мысль, 1993. С. 76.

[24] Там же. С. 683.

[25] Там же. С. 856.

[26] Там же. С. 885.

[27] Там же. С. 891.

[28] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 — М.: Время, 2002. С. 65.

[29] Там же. С. 65-66.

[30] Лосев А. Ф. Музыка как предмет логики // А.Ф. Лосев Форма—Стиль—Выражение. М.: Мысль, — 1995. С. 452.

[31] Лосев А. Ф. Диалектика мифа. Дополнение к «Диалектике мифа». (Философское наследие. Т. 130) М.: Мысль, 2001. С. 335.

[32] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 — М.: Время, 2002. С. 65.

[33] Там же. С. 156.

[34] Там же. С.153.

[35] Там же. С. 145.

[36] Там же. С. 144.

[37] Там же. С. 153.

[38] Там же. С. 145.

[39] Лосев А. Ф. Метеор // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 — М.: Время, 2002. С. 297-298.

[40] Лосев А. Ф. Дневники и письма // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 — М.: Время, 2002. С. 408.

[41] Бибихин В. В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев М: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006. С. 219.

[42] Лосев А. Ф. Метеор // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 1 — М.: Время, 2002. С. 299.

[43] Там же. С. 282.

[44] Алексий (Бабурин), свящ. Из общения с А.Ф. Лосевым // А.Ф. Лосев Имя. Избранные работы, переводы, беседы, исследования, архивные материалы. (составление и общая редакция А.А. Тахо-Годи) СПб., 1997. С. 527.

[45] Бибихин В. В. Алексей Федорович Лосев. Сергей Сергеевич Аверинцев М: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2006. С. 173.

[46] Лосев А. Ф. Женщина-мыслитель // А.Ф. Лосев «Я сослан в XX век…»: В 2 т. — Т. 2 — М.: Время, 2002. С. 78.

Стульцев Андрей Григорьевич,

заведующий кафедрой Филологии и общегуманитарных дисциплин

Донской духовной семинарии

2416 просмотра